ДМИТРИЙ москвин
Активный горожанин
о. Шарташ, Коворкинг "Комбинат",
ул. 8 Марта, 32А
Политолог по образованию
– Когда ты получаешь политологическое образование в российском вузе, ты знаешь все про «стратегию анаконды» и про то, как геополитические игроки пытаются уничтожить Россиию. Но когда тебе говорят: «А как устроено управление в городе?» (недоумение на лице). Город, управление, выборы – что это все такое?
– Я выпустился, начал писать диссертацию, и мне стало понятно, что это все бред. Мы занимаемся предметом на таком уровне абстракции, на котором ни один из 40 выпускников в год не может себя применить. В ООН его никто не возьмет – ни из уральского, ни из московского университета, а в локальном пространстве он не работает.
« Мы занимаемся предметом на таком уровне абстракции, на котором ни один из 40 выпускников в год не может себя применить ».
– Преподавая в университете, я начал искать способы помочь студентам с самого начала быть внутри городского локального контекста. И стало понятно, что ничего не понятно. Как устроен город – не понятно, что такое городская политика – вообще за пределами понимания. У меня это все зрело, выстраивалось и совпало с модой (понятно, что это была мода в России) на креативные экономики, креативные индустрии и вообще с риторикой креативного чего-то там.
Мы отказались от первой идеи съемки: сюжет был связан с водой, но это могло затронуть чьи-то чувства.
– В это же время начинается пермская культурная революция, Марат Гельман. На этом кейсе стало понятно, как все устроено. Как можно переформатировать город, как выстраиваются межсубъектные отношения, какие профессиональные ниши возникают и где можно быть востребованным.
Как разобраться во всем этом
– Нет такого места, куда можно прийти и тебе все расскажут: вот вам Устав города, в нем все написано. Нет. Нет никаких курсов урбанистики, как бы мы ее ни интерпретировали, в том числе и в негативном значении. Сейчас модно в медиа говорить «урбанист», подразумевая любое говорение на любые темы. Это более прикладная, но все же научная дисциплина.
– Надо начинать с внутренних установок, с самого себя. Поверить, что всегда есть альтернатива и можно искать другие способы. И дальше выстраивать алгоритм, где эти альтернативы и другие инструменты лежат. Важно обращаться к истории, к опыту других городов. И вообще, исходить из очень внятного и четкого понимания – обратного пути больше нет: цивилизация стремительно урбанизируется.
Город
– За последние десятилетия мы увидели, как увеличилось городское население. Город сегодня – объективная среда жизни. И это очень болезненно, как выясняется, для людей: многие до сих пор живут с представлением, что город – не более чем фон.
– Я хожу по улицам, вокруг есть какие-то дома, какие-то улицы, площади, а у меня несколько точек в этом пространстве: дом, работа, детский сад, школа, бассейн, собачку прогулять, и все – для меня это вообще ни во что не увязывается. Это классическая логика ХХ века. Города, который не для жизни, а для работы. Мы должны приехать в него, пойти работать, отбыть крепостной срок, потом положат [в землю], даты поставят, и этот прочерк между ними означает всю нашу жизнь.
« Город сегодня – объективная среда жизни ».
– Это меняется. Люди начали осознавать, пусть и медленно, что это не фон, а объективная среда. В этой среде можно многое, хочется многое, времени стало больше для этого многого, и постепенно внутри этого процесса выстраиваются точки, места, где люди начинают говорить, объединяться, что-то обсуждать, проектировать, пытаться понять.
Горизонт планирования
– У меня, как и у всех живущих в России, планирование сиюминутное. Ничего предсказать и запрограммировать невозможно. Но когда мы говорим о городе, я мыслю отрезком в 70–80 лет. При условии, что мы избегаем глобального катаклизма, это вполне обозримый срок. Поколение, которое сейчас ходит в детский сад, – это те, кто железно застанет эту дату, и какая-то часть из них будет продолжать жить в этом городе.
Фотоистории снимали в двух локациях – на Шарташе и в Ельцин Центре.
– Я смотрю не с точки зрения, как мы будем жить, как наша повседневность будет выглядеть – это совершенно бесполезно предсказывать, и я этим не занимаюсь. Я смотрю на город как на пространство, оформленное, урбанизированное пространство. У большинства особенно крупных российских городов есть серьезные внутренние проблемы, которые в этом длинном промежутке будут решаться.
Проблема первая: стать городом
– Из урбанизированного пространства сделаться в конце концов городом. Не все места, где есть высотные дома, улицы, коммуникации, превращаются в город. Город становится городом, когда возникает интенсивная, многообразная культура совместной жизни. Когда люди находятся в разной, неалгоритмизированной коммуникации.
– Что отличает советский город? В нем все просто: мы приехали на Уралмаш и мы знаем: есть завод, и вокруг него вся жизнь вращается. Это центр и смысл существования соцгорода Уралмаш. Все связи между людьми так или иначе будут вращаться вокруг этого. Все, что выходит за рамки, становится чем-то странным, маргинальным, необъяснимым. Когда мы смотрим на города с многовековой историей, мы видим сложившиеся традиции, практики, разные способы жизни.
« Город становится городом, когда возникает интенсивная, многообразная культура совместной жизни ».
– У нас все просто: магазин, торговый центр, кто-то пошел на пробежку (их мало, особенно зимой), собачники вышли. Все подчинено внутреннему индивидуальному запросу. Есть я, и вокруг меня что-то вращается – это не делает пространство городом. И это не меняется за 10, 15, 20 лет. Это определенные вырабатываемые привычки, и главное – понимание себя как субъекта городской жизни. Не так, что «от меня ничего не зависит, поэтому я не буду ничего предпринимать, пусть это делает кто-то другой», а «от меня тоже зависит, и я пойду сейчас и буду решать какую-то маленькую проблему, маленькую задачу». Вот это на перспективу 70–80 лет вполне себе.
Проблема вторая
– Глобальная конкуренция городов: либо мы включаемся, либо мы выпадаем из нее – от этого многое зависит. Екатеринбург пытается сопротивляться внутренним российским трендам и работать на внешнюю перспективу: мы есть, мы готовы и в ЭКСПО участвовать, и кого-то к себе привозить, и форумы проводить.
– Нацеленность есть, но инструменты, которые выбирают пока только чиновники и небольшая часть бизнеса, – устаревшие. Нужно стремительно менять инструментарий и искать другой способ проявления себя вовне, например, в том числе через большие культурные инициативы и проекты – то, что пока что проще всего. Потенциал для этого есть.
Политические люди
– Есть общепринятое понятие политики и есть классическое, восходящее к классическим философским трудам и определенным практикам в античности. Оно говорит, что политика – это не как у нас – в грязное дело пришли, чтобы денег срубить, а это когда мы все вместе занимаемся решением наших общих проблем.
В 2018 году Дмитрий Москвин принимал участие в конкурсе на пост мэра Екатеринбурга.
– Если мыслить в классическом понимании, любой, кто начинает заниматься чем-то выходящим за узкие индивидуальные интересы, превращается в человека, занимающегося политикой. Люди, занимающиеся развитием города, городскими проектами, конечно же, в таком понимании – политические люди.
Власть
– Есть ли у меня амбиции во власти? Сейчас нет. Может быть, в будущем они появятся, я не прогнозирую и не отрекаюсь от этого. Сейчас для меня непозволительная в моральном плане роскошь играть в какие-то игры с нынешней властью. Это слишком серьезные компромиссы, начиная от «крымнашизма» и заканчивая правилами, в которые все это упаковано.
« ...пытаться зайти через органы представительной и законодательной власти – признать процедуры, по которым это происходит, легитимными, а они нелегитимны ».
– Прийти во власть сейчас – это два варианта: стать чиновником, и это просто молчаливая ситуация – меня как субъекта больше не существует, я исполнитель в системе исполнительной власти. Либо пытаться зайти через органы представительной и законодательной власти, что значит признать процедуры, по которым это происходит, легитимными, а они нелегитимны. Мы в ситуации, в которой нет честных, соревновательных выборов в любые органы власти.
Официальный безработный
– Я занимаюсь городом с разных аспектов: в формате авторских экскурсий, которые провожу сам и обучаю этому желающих горожан. Занимаюсь кураторскими работами: делаю выставки, и мне интересно, чтобы они были связаны так или иначе с городом и с ощущением города – это может быть либо про авангардную архитектуру, либо про околополитические проекты. Всегда это оптика, настроенная на город. Может присоединиться культура: представить культуру вне города в ХХ, а тем более в XXI веке уже невозможно.
– Я не делю жизнь на работу и что-то другое – это абсолютно некомфортная история для меня. Более того, мой принцип – не я ради работы, а работа ради меня, это сразу все упрощает. Как только я вижу ситуацию, в которой я должен быть не более чем винтиком в системе, если это для сиюминутного, быстрого дохода – окей, какое-то время можно побыть, но это не должно превратиться в образ жизни и образ выживания.
Екатеринбург замечательный
– Медиа непрерывно поют дифирамбы Екатеринбургу, хором, по любому поводу. Это превращается в аутотренинг, но он ни к чему не приводит. И за этим всем скрывается колоссальное количество реальных проблем.
Дмитрий – один из создателей "Комитета городского пруда" и организаторов "обнимашек".
– Мы такие замечательные, великие, все у нас будет хорошо, к нам люди будут ездить, и туризм мы сейчас разовьем. А туризм вокруг чего, собственно? У нас не только на уровне чиновников – там ладно, понятно с общим уровнем, а даже на уровне общественников (не люблю слово «активистов», скажем, активных горожан) не определены точки, вокруг которых мы дальше выстраиваем тот же самый туризм.
Чего у нас нет
– Мы 10 лет говорим о конструктивизме. Нет ни одного здания отремонтированнного, реновированного, поменявшего свой функционал и зажившего новой жизнью, сохранив историческую ценность как объект эпохи авангарда. Ни одного здания. При этом мы такие замечательные, у нас все хорошо, кого ни послушаешь, все счастливы и горды, что живут в этом городе.
– У нас нет ни одного нормально асфальтированного тротуара – это кошмар и ужас. Нет политики в области общественного транспорта – это тоже кошмар и ужас. При этом мы пытаемся впрыгнуть в глобальную гонку, это дико смешно порой.
« ...мы уничтожаем последовательно все, что построено в эпоху авангарда. То последнее, через что мы можем себя как-то описывать ».
– Для Рима, Парижа, Лондона, даже Берлина, Таллина, для Москвы тысячелетняя, многовековая история все искупает. Для Екатеринбурга, у которого не осталось ничего от XVIII века… У нас всего 300 лет истории, но нет ничего, касающегося первого столетия существования города. Единичное наличие объектов XIX века, больше нет этой среды. И теперь мы уничтожаем последовательно все, что построено в эпоху авангарда. То последнее, через что мы можем себя как-то описывать.
О чем Екатеринбург
– Мне видится, что это разговор об авангардном наследии, о советском эксперименте, о советской утопии, о советской индустриализации и о том, к чему она привела. На своем примере мы можем это вполне неплохо упаковать. Могут и другие города: Новосибирск может, Новокузнецк, Кемерово – это XX век, история одного периода и застройка этого периода.
– Весь нерв – в уникальности, правильно нащупать свою уникальность и вокруг нее начать дальше работать. У нас уникальность трудно прощупываемая. Мы пытались зацепиться, во многом благодаря работе Алексея Иванова, за концепцию горнозаводской цивилизации, но давайте честно скажем: приехав в Екатеринбург, мы увидим что-то от горнозаводской цивилизации? Это нужно фантазировать. Я привожу людей в Исторический сквер в конце экскурсии, говоря: «Ну вот, собственно, она, как любят говорить гиды, колыбель города Екатеринбурга». Колыбель есть, младенца нет.
Дмитрий проводит авторские экскурсии по Екатеринбургу и области.
– Вообще уже ничего нет, пустырь, и отсюда становится понятна градостроительная история. Снесено историческое ядро города, образовался большой пустырь, и он, как раковая опухоль, захватывает все вокруг себя. Он не дает возможности появиться какой-то осмысленной истории. Вот у Нижнего Тагила колоссальный потенциал быть туристическим центром с горнозаводской историей. Нижний Тагил и окрестности.
Удлинить историю
– У меня есть ряд больших идей, которые в одиночку я совершенно не способен упаковать, и пока не вижу, кто мог бы за них зацепиться. Я считаю, что мы можем быть центром, который будет говорить о тысячелетней истории Урала, если здесь возникнет большой музейный комплекс, который будет говорить о десятках тысяч лет обживания этой территории и показывает это.
– Шигирский идол представлен не в маленькой комнатке маленького краеведческого музея, а в огромном павильоне – вот он стоит в огромном павильоне на 5 000 квадратных метров. Как в Стокгольме – огромный музейный комплекс, где этажами поднимаешься, глядя всего-навсего на один корабль. Потрясающая история вокруг одного корабля, которому всего 400 лет. Шигирскому идолу 10 000 лет! В мире мало точек, которые говорят о тысячелетней истории человечества.
« В мире мало точек, которые говорят о тысячелетней истории человечества ».
– Пока в регионе к этому и близко никто подойти не может и амбиции такой нет. А это просто вопрос смены оптики. Вопрос – как зажечь этой мечтой и амбицией. Мы знаем примеры, когда города меняются под воздействием таких «мечт».
Хвост, который надо обрубать
– Управленческие кадры современной России – это хвост, где собрались те, кто максимально отстал от понимания происходящего. Даже на примере филармонии. В начале 2010-х решили запретить участие и проведение у нас зарубежных тренингов, позакрывали всевозможные фонды, никто никуда не ездит, потому что все это разлагает Россию.
– Чему сейчас учат на зарубежных тренингах? Я иногда там бываю, у меня есть такая возможность, я же не чиновник. Там учат коммуницировать с сообществами. Есть давно наработанная практика – сначала поговори с людьми, потом предложи им свою идею. У нас ровно наоборот. Мы насадим эту идею с филармонией, а потом удивляемся, почему ее никто не принимает.
Многие проекты, которыми занимается Дмитрий Москвин, приводят его к воде,
– Это уже как снежный ком: мы видим, что любая инициатива, идущая сверху, сразу натыкается на полное неприятие, которое минимизируется одним простым инструментом – мы выключим эту проблему на Первом канале и создадим иллюзию, что люди об этом ничего не знают. Но люди сейчас в Интернете, в социальных сетях, в которых чиновникам все чаще запрещают бывать, как мы теперь знаем.
Новое поколение
– Выросло достаточно мощное поколение – те, кому до 25 лет, они живут с другой оптикой. Для них нет ничего невозможного, потому-то они все это могут увидеть и как-то понять. Они между собой общаются непосредственно – класс, дом, куда-то они вместе могут ходить, и притом у них большое количество друзей, далеко за пределами города и России, и они находятся в непрерывной опосредованной коммуникации.
– Нас пугали, что социальные сети всех разобщат, мы будем атомами, которые больше никогда не будут друг с другом коммуницировать. Вырастет поколение, не знающее, как разговаривать. Оказалось, просто расширился арсенал. И это обогащает, заставляет их смотреть скептически на происходящее вокруг. При этом растет молодежный радикализм. Именно потому, что они видят, что нет механизма, как повлиять на то, чтобы желаемую картинку, образ мира приземлить прямо здесь и сейчас вокруг себя.
Происходят изменения
– Некоторые девелоперы уже работают чуть иначе, чем могли бы работать еще пять лет назад. Пока это касается тех, кто не может оплатить информационную кампанию. Берут памятник, и если раньше его бы просто снесли – случайно ночью исчез, теперь они его встраивают в свою концепцию. Как с мельницей Борчанинова около ж/д вокзала. Если бы туда пришел мощный девелопер, он бы это все снес и никто бы даже не пикнул из городских стейкхолдеров.
– Происходят определенные сдвиги, очень медленные и пока некорректные. Сейчас пообжигаются на филармонии, например, посмотрят, как это происходит, может быть, будут дальше чуть больше думать о том, а почему бы сначала не поговорить, не собрать мнение людей.
« Берут памятник, и если раньше его бы просто снесли – случайно ночью исчез, теперь они его встраивают в свою концепцию ».
– Как МЕГА, например. Они же больше года работали: замеряли, беседуя, приглашая, чтобы поменять свою концепцию, и они ее поменяли. Если бы это произошло как-то иначе, наверное, все ходили бы с недоумением и смотрели – что это вообще такое? А теперь мы видим, что, в общем, часть городских сообществ уже вполне комфортно себя ощущает внутри торгового центра за пределами границ Екатеринбурга, говоря при этом о городе.
Вынужденный оптимизм
– Я жуткий пессимист, но мне все время приходится быть оптимистом и говорить людям: «Будет лучше, есть альтернатива». И оказывается, что я в это еще и верю, искренне. Поэтому я в таком раздвоенном состоянии, пессимист с вечным оптимизмом.
Пессимист с вечным оптимизмом.
– Я стараюсь вообще как можно больше ездить: не важно – здесь, по Уралу, или за пределы России, чтобы смотреть, как устроено, как люди находят способы жить в современных условиях. Везде есть свои прекрасные вещи: где-то климат хороший, где-то с экологией хорошо научились работать, где-то научились создавать такую интенсивность жизни, в которой хочется оставаться.
Мнение на тему
Филармония
– XXI век – у всех 11 классов общего образования точно должны быть. И понимание, что некоторая разница между дикарским образом жизни и дикарским восприятием мира и более-менее цивилизованным уже выработана. И когда говорят «трамваи вместо филармонии» – это дикари, у них нет, видимо, никакого образования. Точно так же, как и нельзя говорить «филармония, и больше ничего» – потому что есть и другие проблемы.

– Вполне реалистично заниматься и тем и тем одновременно. Давайте брать примеры других городов и смотреть, как сотни, тысячи городов мира решают эти проблемы. Где нормальные трамваи и нормальная филармония. Где хорошо работают музеи и прекрасно гуляют пешеходы в любое время года.

– Человек – не просто часть природы, а далеко ушедшее от этой части природы существо, которое создает свой собственный мир. И в этом мире культура является главным камнем, на котором все строится, потому что культура – это, прежде всего, про общение, про видение себя, про поиск ответов на все главные наши вопросы.

Храм
– Я был скептичен к «обнимашкам», я говорил: «Хипстота сейчас соберется – и все, дальше этого дело не двинется». На первых «обнимашках» было около 200 человек, и казалось, это лимит. Но мы поняли важный момент – надо информировать людей, постоянно держать тему в повестке. Появились выставка, экскурсия, листовки. Если мы объявим официальный митинг и попытаемся провести его через определенные структуры, его запретят проводить в том месте. Нас сошлют на Вторчетмет или на Уралмаш, что абсолютно недопустимо. Значит, надо дальше делать флешмобы.

– Объединились разные люди, которые по каким-то другим поводам не факт, что пришли бы на одно и то же мероприятие. Люди, поддерживающие Путина и поддерживающие Навального, держатся за руки на одном мероприятии – это любопытно. Православные, которые ходят в храмы и считают при этом, что храмы нужно строить, но не в этом месте, ходят обнимать пруд – тоже интересно.

– С деревьями происходит та же история. Но надо понимать, что со сквером на Октябрьской площади нет субъектности. Пруд оказался понятен разным группам горожан. Сквер напротив театра драмы не находит этих разных горожан. Единственное, что сейчас может объединить людей – в открытую говорить о том, что храм здесь строить недопустимо. Это натыкается на российское законодательство, которое в любой момент может обернуться фразой про разжигание религиозной ненависти, оскорбление чувств верующих, и пошло-поехало.

– Строить храмы надо там, где есть община верующих, и она должна быть инициатором. Они должны прийти и сказать: «Нам нужен храм вот в этом месте». Такие общины есть: нет храма на Эльмаше – они там кинотеатр приспособили, и все неправильно внутри, по канонам не получается сделать. ВИЗ – ничего не происходит. Вторчермет – ничего не происходит. Везде есть люди, которые хотят ходить куда-то молиться, но почему-то никто эту проблему не решает. Решают именно в центре, где ни транспортной доступности, ни потребности.
Башня
– Сама башня – для меня не боль, а вся эта сиуация – да. Это очередной пример того, когда горожане не просто отстранены от принятия важных для города решений, а над ними реально издеваются. Сначала с процедурой уничтожения башни, а потом с желанием воткнуть туда ледовую арену в тех параметрах, которые они себе рисуют. Горожане здесь вообще ни при чем, ни при делах. Для меня это недопустимо. Тема, которой я занимаюсь, – право горожан на город.

– А сама башня… Два года назад я говорил: «Раз мы не нашли никакого способа применения и нет инвестора, который готов просто выделить деньги на ее декорирование, наверное, другого пути нет – рано или поздно этот вопрос встанет», – но это вопрос обсуждения, а не навязывания двумя-тремя персонажами своего желания.


ноябрь 2018
О том, что делает город городом, о людях политических и о власти. О «замечательном» Екатеринбурге и оптимизме.
Больше героев