андрей шишкин
Директор театра оперы и балета
Екатеринбургский театр оперы и балета, ул. Ленина 46А
Екатеринбург. Начало.
– Меня позвали намного раньше той даты, когда я поехал сюда. Переговоры с Михаилом Ефимовичем Швыдким проходили весной. Я тогда страшно скрывал, что, продолжая работать генеральным директором Башкирского государственного театра оперы и балета, в портфеле имел подписанный пятилетний контракт с Екатеринбургским театром.
– Помню день, когда я приехал, – здесь был аншлаг: масса желающих посмотреть на нового директора. И это было безумно трудно: я не знал театра, не знал проблем театра, и все от меня требовали, чтобы я тут же, в режиме «вопрос – ответ», как в «Что? Где? Когда?», отвечал на все те проблемы, которые копились годами.
В театре кипит жизнь, монтажный цех собирает декорации к спектаклю "Греческие пассионы".
Раз. Два. Три.
– Очень маленькие деньги выделялись на содержание театра – тогда это называлось «дотация». Первое, что я сделал – быстрый экономический анализ, который наглядно демонстрировал ситуацию. Когда заходишь к чиновникам, нужно за две минуты рассказать проблематику: показать массу таблиц и примеров того, почему нужны деньги. Не по принципу «я хочу», а по принципу «это необходимо» и «это обоснованно».
– Театр был маленький по численности – маленькая оперная труппа, хор целиком ушел в филармонию, очень маленький балет. Мы буквально «собирали» каждый балетный спектакль – это когда «кто будет кого танцевать – ты станцуешь?», «давай мы тебе заплатим двойные баллы – тогда, может, выйдешь на сцену?», «четверные баллы – только выходи на сцену». Все было в один состав, не было замен.
« Когда заходишь к чиновникам, нужно за две минуты рассказать проблематику: показать массу таблиц и примеров того, почему нужны деньги ».
– Спектаклей выпускали мало, по одному-два в год. Для большой оборачиваемости, для доходов, для кассы нужно, чтобы было много премьер. Мы стали выпускать по четыре премьеры за театральный сезон: два балета, две оперы. Все бегали из одного репетиционного класса в другой, от одного педагога-репетитора к другому – здесь мы заняты в одном спектакле, а через полгода будем танцевать или петь в другом. И главное – мы вызвали интерес у зрительской аудитории. Когда есть зрители – это другой дух, другая атмосфера, другое ощущение.
Догнать и перегнать время.
– Мы были настолько «заточены» на решение проблем, что продолжали бежать после финиша. Когда в 2011 году вдруг появились номинации на «Золотую Маску», мы сами были удивлены: что это, зачем это, почему это, у нас масса проблем, мы их решаем… И когда мы получили первую «Маску» – был шок. Оказывается, наш труд оценивают, оказывается, нас смотрят, нами интересуются и не только зритель, но и у пишущая публика, фестивальная, музыкальная пресса, критики.
– Дальше стало еще труднее. Раньше мы в выборе произведения не были стеснены различными условиями: надо, чтобы спектакль имел кассу, чтобы он имел хорошую критику, номинации и так далее. Мы были связаны только одним: надо, чтобы спектакль расходился на оперные голоса нашей труппы, а балет было кому танцевать.
На сцене Екатеринбургского театра оперы и балета.
– Второй качественный скачок произошел в 2014 году. Впервые, спустя 8 лет работы, мне удалось перегнать время. До этого я всегда опаздывал, все решалось в последний момент: сначала возникала проблема, а потом мы долго-долго ее решали. Но с 2014-го мы стали понимать, что проблема будет впереди и можно начать решать ее прямо сейчас. Сегодня мы знаем, что будет поставлено в 2019 году, в 2020-м, 2022-м.
Директор театра.
– Я, когда был маленький и работал генеральным директором Башкирского театра оперы и балета, читал книгу Рудольфа Бинга, который долгие годы был директором «Метрополитен-опера». Он говорил, что главная и единственная задача директора – планирование того, что будет впереди. Планирование сезонов. Я никак не мог понять смысла прочитанного, потому что я нормальный директор и считал, что это текущие крыши, это батареи, заработная плата, отпускные, гастроли, афиши.
– Только с возрастом я стал понимать, что все эти функции можно и нужно делегировать – замам, менеджерам, целому штату сотрудников, которые должны заниматься текущей работой. С таким расчетом, чтобы себя высвободить для работы аналитической: быть в контакте с художественным руководством, быть в контакте с дирижерами-постановщиками и думать, куда двигать театр дальше, что будет с театром через 4 года. Нужно думать, что будет актуально, что будет интересно, что «выстрелит».
Миссия и Публика.
– Театр не может гоняться только за успехом, только за критикой, у нас много миссий, и это лишь одна из них. Не менее важная миссия – это зритель. Проблема заполняемости зала, слава богу, решена давно, сегодня вопрос о том, проданы билеты или не проданы, не стоит. Сейчас проблема другого плана: вывешена табличка «Билеты проданы» или не вывешена.
– Должны быть произведения, на которые публика будет приходить. Как показывает опыт, публика ходит на названия, которые знает. Спрашиваю начальника отдела продаж перед открытием сезона: «Что с «Турандот», билеты проданы?» Он говорит: «Я все продал». – «Подождите, у нас четыре спектакля в сентябре, потом четыре спектакля в октябре». – «Я все продал». – «Подождите, у нас два спектакля в ноябре». – «Я все продал».
« Мы хотим быть театром, который отличается от других театров России, мы хотим иметь собственное лицо ».
– Публика покупает «Турандот», потому что это название известное и его долго не было в репертуаре. Не думаю, что многих интересовала концепция, режиссерское решение, художественное решение. Но мы уже шли по этому пути, когда ставили итальянский, русский репертуар. Мы хотим быть театром, который отличается от других театров России, мы хотим иметь собственное лицо. Поэтому у нас в балете есть «Приказ короля», «Пахита», «Ромео и Джульетта», а в опере «Сатьяграха», «Греческие пассионы», «Пассажирка» и «Три сестры».
Не в Екатеринбурге.
– Различные интервьюеры говорят: «Вы творите театр России», «У вас тут такие спектакли, которых нет нигде». То в каких-то статьях информация о том, что сейчас все, что происходит в опере, происходит на Урале: в Перми, в Екатеринбурге.
– Весной прошлого года мы были в Санкт-Петербурге в рамках обмена гастролями – большие гастроли с Александринским театром при поддержке министерства культуры. Меня удивило, что та же «Сатьяграха» имеет громадную аудиторию – и зрительскую, и пишущей прессы. Мы ездили на интервью, люди в курсе, люди знают и понимают наш театр: в курсе, кто поет, почему эта опера поставлена, кто режиссер, кто дирижер. Меня поразила петербургская публика: люди пришли не случайно, они пришли осознанно, чтобы увидеть это своими глазами и услышать.
Прямо во время съемки Андрей Геннадьевич успевал обсуждать график рабочих встреч.
URAL. OPERA. BALET.
– Желтоватого цвета афиша с вензелями – из другой эпохи. Либо оставлять вензеля, но делать это современным языком, либо отказаться от этого стиля. У нас в литературной части работает много вновь приглашенных молодых людей, которые фонтанируют идеями, бурлят. Появление нового названия и стиля – результат коллективного мозгового штурма, у этой идеи были и союзники, и противники.
– Во всей этой истории я занял наиболее правильную позицию – не стал мешать. При этом у меня тоже была масса вопросов к названию, но я сторонник такой идеи, что если мы внутри организации выработали позицию, приняли решение, то теперь мы везде и всюду будем эту позицию защищать – что это нужно, это правильно, мы горды, мы рады, мы довольны.
Новые правила игры
– На 100-летие мы выпустили большой альманах, где показали статистику всех оперных и балетных премьер с 1912 года: кто дирижер, кто режиссер, балетмейстер, сколько сезонов и прочее. Изучая этот документ, я увидел, что в разные периоды одно название могло эксплуатироваться до 190 раз. Понятно, почему это происходило: театр был востребован, зрители активно ходили, но была другая идеология и не было финансовых возможностей, которые позволяли бы активно менять репертуар.
– Сегодня невозможно показывать один спектакль 18 лет, мы показываем 5. Мы приближаемся к европейскому театру. Там театр вписался в новую реальность, он конкурентен и, невзирая на громадную информационную среду, посещаем. Ничто не заменит этот жанр искусства, потому что театр – это не информация, это другое: он дает возможность слышать музыку, видеть музыку, видеть балет, слышать оперных солистов – это уникально.
« Ничто не заменит театр – это не информация, это другое: он дает возможность слышать музыку, видеть музыку, видеть балет, слышать оперных солистов – это уникально ».
– Как говорят итальянцы: «О! Оказывается, у вас есть театр, вы бы сразу так и сказали. Оказывается, вы культурный город, вы богаты, что можете содержать целый театр оперы и балета – это большие деньги». Один господин из американского посольства недавно сказал: «Так у вас есть собственная труппа! Это же замечательно – с вами можно иметь дело».
– Думаю, театр оперы и балета Екатеринбурга своим репертуаром, своей гастрольной активностью в том числе показывает, что есть среда, есть продукт, есть институт, который определяет имя города в современную эпоху.
Внутри
– Никто никогда не говорит о том, что коллектив театра – это не завод, это не умные менеджеры, не банковские служащие, которые понимают игру функционирования этой структуры. Это в чем-то люди безумные, люди жаждущие, страждущие, и финансовый фактор, конечно, очень важен, но нельзя на одних финансах создать дух театра.
– Не работает все только потому, что директор вывесил приказ, где написано: «Сатьяграха», партия Махатмы Ганди – Иванов, Петров, опера исполняется на санскрите» и так далее. Должно быть единение, нужно, чтобы люди были союзниками, чтобы артисты понимали, почему и для чего мы это делаем. Чтобы было ощущение и понимание того, что мы делаем это в том числе потому, что хотим этого, нам это нравится, мы любим нашу работу.
Андрей Геннадьевич полон азарта, говорит о театре крайне увлеченно и с большим удовольствием.
– Когда я начал работать, столкнулся с тем, что вывесишь приказ на партии, и многие заходят и заявляют: «Не моя/не мой голос/высоко/низко/не та тесситура, вот заявление, я с партии ухожу». Что происходит сейчас, когда мы вывешиваем приказ: «Ах, я не попал, в чем дело, возьмите меня, послушайте меня, меня нет в приказе, давайте я выучу партию, может, вы возьмете меня?»
– Это неправильно, что я скажу, но это так: когда мы едем на гастроли, перестали спрашивать «а сколько суточных заплатишь, начальник», а стали спрашивать «а где выступаем, а на какой площадке, а будет ли критика, а кто из гостей будет, а кто будет нас слышать, а кто придет на спектакль, а сколько спектаклей».
Время, в которое мы живем.
– Многие из наших названий не имели бы такого успеха в каком-либо ином городе России. Уникальность Екатеринбурга в том, что это интеллектуальная среда, в том, что были 80-е годы, в том, что много студентов, в том, что это люди грамотные, ищущие, думающие, образованные. И насколько есть отдача, настолько же есть желание создавать.
« Боже мой, в какое интересное время живем мы сейчас, как интересно сейчас работает театр, мы все причастны к тому, что сейчас происходит с театром! »
– Я недавно смотрел фильм «Полночь в Париже» Вуди Аллена, где герой размышляет о том, что начало 20-х годов – это лучшее время, чем то, в которое живет он сейчас. Вот он в конце говорит очень правильные слова: если применить их к нам, получится так, что не надо жить воспоминаниями о 80-х – «вот тогда был театр…» Надо жить, ощущая, что «боже мой, в какое интересное время живем мы сейчас, как интересно сейчас работает театр, мы все причастны к тому, что сейчас происходит с театром!»
октябрь 2018
О миссии, требованиях времени и о том, почему приказы не работают в коллективе театра.
Больше героев